ГлавнаяНовостиАнонсыКонтакты
 

Детство,

опаленное войной

«Дети и война» – одна из трагических и героических страниц военной истории. Выставка посвящена 69-й годовщине Великой Победы. Рассказывает о бывших преподавателях и сотрудниках вуза, чье детство пришлось на годы Великой Отечественной войны.

Боровых Леонид Николаевич (р. 1937) – профессор кафедры философии и религиоведения, работает в ВлГУ с 1965 г.

Воспоминания: «Родился я в день «Медового Спаса» в деревне Боровая Кунгурского района Пермской области в год репрессий – 1937. Мой папа 1881 года рождения – участник  Первой мировой войны, служил в артиллерии, получил ранение на передовой. Имел три класса образования церковно-приходской школы в соседнем селе Кыласово. Мама моя 1900 года рождения, не имела никакого образования. Каждый из родителей состоял во втором браке: у папы первая жена рано скончалась, а у мамы первого мужа убили во время гражданской войны. Мама родом из деревни Шумиловка, что находилась рядом с селом Палыгорец, храм которого посещал мой отец. Это село находилось в семи километрах от нашей деревни. В этом храме меня крестили, и в нём я бывал с мамой несколько раз.

Мои родители были глубоко верующими людьми и в этом духе пытались формировать мое сознание. В доме были духовные книги, и папа по большим церковным праздникам читал их перед образами с зажжённой лампадой. В избе на стене было несколько старых портретов, на одном из которых были две сестры моего отца. Одна из них, Ольга Степановна, была осуждена по одному пункту 58 статьи Уголовного Кодекса СССР за церковную деятельность и находилась в лагере десять лет.

Советская школа формировала моё мировоззрение по новым принципам, отрицающим христианские истины. Но прежде чем я стал таким молодым человеком (активным комсомольцем, а затем членом КПСС почти с 30-летним стажем), нужно было пережить Великую Отечественную войну 1941-1945 годов.

Трудное детство военного лихолетья (в семье было трое детей: старший брат Яков – 1927 года рождения, сестра Серафима с 1930 года и я - с 1937 года рождения). Годы войны отчётливо помню, они врезались в память на всю жизнь. Об этом мною сказано в разных публикациях, часто рассказывал о них не только своим детям, внукам, но и студентам. И то, кем я стал работать, и всем, чего добился, я обязан ветеранам, старшим поколениям, которые выстояли во всем и привели страну к Победе. Благодаря  Победе я выжил, получил образование и почти полвека работаю в  вузе.

Война – это особый период. Это не только столкновение военной мощи, но и столкновение силы духа. И, слава Богу, что мне выпала удача слушать живых участников той войны, вместе работать на кафедре, выступать перед ветеранами, глядя им глаза в глаза, а также просить студентов сформулировать своё понимание значимости Победы для судеб страны и их личной жизни. Таких студенческих размышлений-эссе – тысячи. Они находятся в архиве нашего университетского музея. Подавляющее большинство студентов в своих письменных работах благодарят ветеранов за их великое дело, за их подвиг и пишут: «Дай Бог здоровья и долгих лет жизни».

Наша деревня расположена в полутора километрах от железной дороги Пермь-Свердловск, между двумя станциями в семи километрах в любом направлении. Во время войны в нашу местность удобно было доставлять воинские части. С первого года войны в деревне были солдаты. Хорошо помню, как однажды днём солдаты перетащили на брёвнах, в качестве катков, часовню, которая стояла в центре деревни, и поставили её на новое место к окраине ближе к лесу. Она всю войну служила им в качестве столовой, в ней готовилась пища.

В нашем доме обедали офицеры, мама готовила для них обед с американской тушёнкой. Эти офицеры были статными, красивыми, молодыми.  Я иногда смотрел на них с полатей. Порой кто-либо из них брал меня на руки и сажал за стол рядом с собой. Некоторые офицеры оставили свои фотографии, которые находились в одном ряду с семейным фото. Долгое время в семье хранился медальон-пенал (шестигранник чёрного цвета, с завинчивающейся крышкой с бумажным носителем внутри, на котором были записаны все данные обладателя). Помню фамилию: Стёба, командир батальона с Украины.

В войну в глубоком тылу жизнь была трудной, материально скудной, не хватало хлеба. До сих пор помню запах куска чёрного хлеба, поданный мне проезжающим верхом на лошади солдатом.

Вот как это произошло. Наша деревня была кругом огорожена, чтобы скотина без присмотра не выходила в поля. Чтобы выехать из деревни, надо было открыть ворота. В одну из военных вёсен я оказался у таких ворот. Из деревни выезжал верховой, которому я и открыл ворота. Солдат из-за пазухи достал часть буханки, отломил от неё кусок и подал мне. Обрадованный таким подарком,  я прибежал домой и отдал его маме. Она расспросила меня обо всём, а затем расплакалась. Об этом факте я написал статью и отправил в газету. В одном из номеров «Красной звезды» в год 40-летия Победы была опубликована моя статья под названием: «Солдатский хлеб».

 

Дегтярёва (Федорова) Галина Фроловна (р. 1937) -  старший инженер НИС на ЭВМ, начальник эксплуатационного бюро вычислительного центра в 1982 – 2003 гг., с 1989 г. – заведовала учебной практикой в учебном отделе.

Воспоминания: «Родилась 17 декабря 1937 года в пос. Чихачево Бежаницкого района Псковской области. Когда началась война, мне было очень мало лет, но всё равно были слёзы, страхи и ужасы. Они начались с того момента, как папу взяли на Финскую войну. Он вернулся не раненый, с медалями, и его сразу же забрали на фронт. Отец уехал от нас, мы остались с мамой. Материально было очень тяжело. Сократились привозы хлеба, денег не стало. Мама работала на льнозаводе - его разбомбили, она устроилась работать уборщицей, для того чтобы хоть что-то получать. Было лето, собирали щавель для супа, а колоски, если мы их находили,  нужно было сдавать.

Это всё было не так страшно. Пришёл 1942 год. Это ужас, немцы пришли в Латвию и стали вторгаться к нам. В 1943 г.  пришли немцы, стали выгонять нас из домов, вокруг стрельба. Кто-то говорит: «Заберите еду, хоть что-то, сколько получится». У меня была кукла, у неё тельце было тряпичное, вместо ваты мы насыпали туда крупу. Нам повезло, мы хоть что-то успели собрать. Я шла со своей куклой в обнимочку, надо мной встал немец, посмотрел на меня, начал что-то говорить,  хотел куклу отнять и проколоть её штыком. Я как заревела: «Не убивайте мою Катю! Ни в коем случае!» Староста заступился за меня, я ведь маленькой совсем была. Нас загнали в телятники, или грузовые вагоны для животных. В доме, где мы жили, окна выходили на пакгауз, куда подгоняли товарные вагоны, немцы грузили туда коров и увозили для себя. Когда нас подогнали к пакгаузу, мы оцепенели, туда же коров загоняли, чтобы везти на убой, мы думали, что и нас убивать будут. Кошмар, все ревели, взрослых мужчин не было, только женщины, старики, дети, и все плачут. Когда вагон набился полный, нас закрыли. Дали только одно ведро. Тогда паровозы не могли работать без воды, и нам сказали, что когда будет команда, и поезд остановится, кто-то один  из вагона пойдёт за водой с сопровождением. Но сопровождали не сами немцы, а у них были набраны полицаи, русские, служившие немцам. Немцы ходили с собаками и смотрели под вагон. Мало ли, вдруг кто-то сбежит. Было очень страшно. Я с того момента собак так боюсь, и ухожу сразу от собаки даже сейчас, даже от маленькой, мне в них видится угроза.

Ехали мы несколько дней. Остановили вагоны на запасном пути в г. Порхове Псковской области. Нас не выпускали, ходили только за водой, не кормили. Конечно, всё это было страшно, нельзя было нормально сидеть, только на полу, даже боялись плакать – могли убить. Три дня мы стояли на этом запасном пути, пока ещё не пригнали вагоны с людьми. Мы, маленькие дети, плакали.

Когда  прицепили ещё вагоны и заполнили их, то закрыли наглухо, сказали, что поезд отправляется, и мы поехали, даже не знали куда. Мы прибыли на станцию Оглона. Кто-то кричал на латышском языке, есть ли женщина, которая может работать, с ребёнком, чтобы ухаживать за стариком. Мы сидели рядом с выходом, мама взялась за эту работу. Нас посадили в дрожки, продиктовали немцам куда ехать. Нам сказали, что придётся работать на хуторе. И совсем недалеко детский лагерь, латышский.

Я тогда за стареньким дедушкой ухаживала, его нужно было помыть, одеть, покормить тем, что принесли, он сам ходить не мог, только вдоль стеночки. Мы с мамой спали в чулане, без окон, без мебели, одна дверь. Мы туда потихоньку набирали сухой соломы, веточек, как-то устраивали постели. Хозяйка, когда давала задание, всегда говорила мне, чтобы я бежала, чтобы немцы не поймали. Но когда немцев привозили в больницы, нас  детей собирали, всех выискивали, чтобы отвезти в этот приют Саласпилс, кого находили, привозили в медицинский барак. Всё это делали полицаи. У нас брали кровь, она была нужна для того, чтобы раненых немцев лечить, потом увозили, но мы ничего не помнили. Вот этот дедушка, которого я кормила, очень пожилой  латыш, говорил: «Тебя привезли, положили у забора, ты лежала неживая. Мама твоя не знала, где ты была. Они что-то положили рядом, я боялся посмотреть что это». Когда мама и хозяйка пришли, они сразу увидели, что немцы приходили и забирали в лагерь. Хозяйка говорила маме: «Не волнуйся, она придёт в себя». Они посмотрели на то, что рядом лежало – это было что-то съестное. Хозяйка говорила: «Фрося, ты её покорми, когда придёт в себя, потому что она умрёт с голоду, у неё кровь забрали, ей теперь силы нужны, может быть, травки ещё наберём».

Когда я была в доме у дедушки, он им по-латышски отвечал, что уже приходили военные и забрали девочку, а я в это время пряталась, он заступался за меня, очень рисковал,  ведь если бы меня нашли, его убили бы.

Когда весна пришла, нас стали гонять по хуторам. Сумарсета – это был большой хутор, там жила хозяйка, которая над всеми, кого привезли из России, командовала. Мы туда приходили, и дети, и родители, там были парники, а в них очень много капусты.  К шее привязывали ящики и заставляли нести руками, именно туда, куда послали, обязательно нужно было всё отдать, чтобы ничего не пропало. Потом нужно было вернуть пустые ящики, раза два за день приходилось возвращаться. И никогда никто не предлагал немного поесть. Уже стал появляться щавель, я когда его видела, старалась скорее всё съесть.  Как-то я принесла в кармашке щавеля, мама попросила у хозяйки вскипятить воды, для нас такой суп  был роскошью, один щавель и вода, даже соли не было.

Всё это время нас эксплуатировали, брали кровь, и только в августе 1944 г. наша армия освободила Латвию. Когда появились русские со звёздочками, как мы их встречали! Потом приехала кухня, они не сразу поняли, что мы даже не знаем, как это есть. Мы ели всё. Мы с мамой жили на маленьком хуторе. Нас русские отвезли в Сумарсету, потом, кажется, в Двинск. Там стали строить ребят, которые повыше, побольше. Вот один из них жил в Пскове, мы приехали с ним. Он ушёл на войну, в Кенигсберг его отправили. Он недолго провоевал, уже через месяц нам написали, что он в госпитале, его ранили, рана была несложная, и он опять пошёл воевать.

Нас никуда не отправляли. Но хоть почта стала работать, к нам пришло письмо от папы. Он рассказывал нам, что защищал Ленинград в блокаду,  и потом его перебросили в Сосновый Бор под Ленинградом. Каждый месяц его отпускали в город, там были двоюродные родственники, он привозил им кусочек хлеба, немного мыла. Как-то он приехал и увидел, что на пятом этаже в белые простыни зашивают умерших, его попросили помочь спустить трупы вниз, к дороге, где их забирали на машину. Он принёс родным хлебушка и соли немножко. Его на войне ранило в ногу, очень сильно. Госпиталь сделали в школе. У него началась гангрена. Лекарств не было, а тех, что были – не хватало, обеззараживать было нечем, давали только 100 г водки, привязывали его на садовые козлы и пилили. Три раза пилили, и никак не заживало, всё время начиналась гангрена.

Когда Ленинград опомнился от блокады, набрали больных и повезли в Махачкалу лечить. Туда целый состав повезли. А потом привезли в Псковскую область. В деревне отцу всё рассказали, и он к нам приехал в Латвию. Мы встретились. Он был очень удивлён, что нас ещё не отвезли домой. Он пошёл в военкомат, чтобы поговорить о перевозе нас с мамой домой. Он договорился, не сразу конечно, но мы вернулись в Чихачёво.

Я пошла в школу, как раз в семь лет, но у меня оттого, что часто брали кровь, голова все время была больная, в болячках. Меня отвезли в Псков и поставили в очередь в больницу на два года. Пока мне все волосики не вытащили – не отпустили. И только потом уже я  пошла в школу, но ходила в платочке.

Несмотря на то, что война закончилась, жили мы тяжело. Мама была сильно истощена, много болела из-за голода, её возили лечить в Ленинград. Позже вышла замуж, окончила Рязанский радиотехнический институт, родила дочь, работала технологом.

 Когда я приехала во Владимир, пришла в политехнический институт в вычислительный центр, занималась испытаниями и исследованиями, не преподавала. Потом назначили работать в учебном управлении заведующей практикой по вузу. В начала 2000-х у меня очень сильно испортилось зрение. Я подала заявление на увольнение по состоянию здоровья.

Я поехала узнать в Санкт-Петербург в Военно-Морскую академию, в госпиталь. Но сначала меня отправили в институт мозга человека. Врач сказал, что немцы мне занесли в мозг какую-то инфекцию. Меня прооперировали. Я потом училась ходить заново, училась говорить.

В настоящее время я состою в совете ветеранов ВлГУ. Пришла к православной вере». (Пережившие ад фашистской неволи. Книга памяти жителей Владимир-  ской области, бывших узников фашизма / Авт.-сост.: А.Д. Рябов, З.П. Радченко, Е.С. Носова. – Владимир: Изд-во Владим. гос. ун-та, 2010. – С.163-166)

 

Заржицкий Юрий Венедиктович (р. 1930) - проректор по административно-хозяйственной работе в 1985-1987 гг., старший преподаватель кафедры вычислительной техники в 1972-1985 гг., организатор вычислительного центра ВПИ.

При воинских частях на фронте прошло детство Юрия Венедиктовича Заржицкого. Из его воспоминаний: «В 1938 г. родители переехали жить в Энгельс Московской области, я пошел в школу. Когда началась война, отец с матерью ушли на фронт, остался один. Благодаря помощи соседки стал киномехаником в 12 лет. В 1942 г. приехала мать за запасными частями и забрала меня с собой. Она была начальником связи полка, капитаном, парторгом на 2-м Белорусском фронте (мать, Серафима Семеновна Заржицкая (1905–1990), была секретарем горкома г. Владимира, директором университета марксизма-ленинизма, руководила военно-патриотической работой, проводимой со школьниками). Отец был членом Военного совета 49-й армии (о них рассказывается в музее в Серпухове). Меня отдали на воспитание начальнику штаба, был связистом, посыльным, бывал в карауле, во взводе разведки. В 1943 г. направлен в Калининское Суворовское училище. На всю жизнь запомнились военные эпизоды. В 13 лет находился при штабе. Однажды отец взял на передовую. Находясь в укрытии, в бинокль смотрел, как идут в атаку солдаты. Бегущий впереди со знаменем упал, подхватил знамя другой и тоже упал, в детском сознании не было понятия смерти, думал, что встанут и побегут дальше. Не боялся, не верил в смерть, когда даже видел, как убитого знакомого разведчика дядю Колю закапывали в землю. Ужас смерти осознал, когда увидел в деревнях повешенных, расстрелянных, следы зверств эсесовцев. Вдоль дорог были минные поля, встречались дощечки с надписями: мин нет, разминировал такой-то. Мне и таким же мальчишкам, служившим при штабе, тоже хотелось с детской гордостью написать свои имена. Ползали вдоль дорог, находили мины, вскрывали их как консервные банки, там были блестящие медные взрыватели, откручивали их, внутри было много блестящих шариков, закапывали их в землю, чтобы потом забрать и стрелять ими из рогаток. Когда кто-то из ребят подорвался, К.К. Рокоссовский приказал детей отправить в Калининское Суворовское училище.

Один раз даже ходил в атаку, у меня был подаренный хороший немецкий автомат, запомнился крик, рев, вся психика людей была настроена на атаку, ни о смерти, ни о чем не думали, рвались вперед.

12 – 13 летними мальчиками разносили донесения из штаба. Боевые действия затруднены были из-за болот. По ночам ходил в разведку, ползая вокруг, по болотам, где возможно укладывая бревна. Слышалась речь немцев, понимал уже некоторые слова, а к утру возвращался и докладывал, где находятся немцы. Сначала мне запрещали устраивать эти вылазки, так как отвечали за меня, как сына начальника штаба, а потом стали разрешать ходить в разведку.

Один раз видел Г.К. Жукова, он показался мне строгим и суровым. Запомнился случай, связанный с командующим К.К. Рокоссовским. Нужно было взять высоту. На холме была деревня, где засели немцы, справа и слева непроходимые болота. В атаках гибла рота за ротой. Прибыл К.К. Рокоссовский (запомнился как умный, прямой, решительный), отставил атаки. По его приказу привезли роту штрафников. Он их выстроил и сказал: «Надо взять высоту, много народа погибло. Дам любое вооружение, кто из вас выживет – дам «Героя». Штрафники ночью обследовали территорию вокруг, сказали, что им нужны гранаты и ножи. Ночью сделали плоты, на них обошли высоту, ворвались в деревню. Слышно было, что там творилось – взрывы, крики. А потом тишина. Из штрафников погибли 12 человек, большинство осталось в живых, все были представлены к званию Героя Советского Союза».

 

 

Кузнецов Алексей Евгеньевич (р. 1929) - ассистент кафедры политэкономии в 1979-2002 гг., подполковник запаса.

Участник Великой отечественной войны. Подростком служил в военном духовом оркестре в 38-м отдельном учебном танковом полку (г.Буй Ярославской области), затем в 3-м офицерском учебном полку. Награжден медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.», орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР», медалью «За трудовую доблесть», юбилейными медалями. Служил в армии в 1948-1978 гг. в ракетных войсках стратегического назначения.

Воспоминания о военном детстве: «В детстве жил в Вологодской области, в деревне сильно голодали, за 600 трудодней в 1938-39 гг. семья из 5 человек получила 200 граммов ржи, 20 копеек, жили подсобным хозяйством. В мае 1942 г. отец погиб на земельных работах. Нашелся добрый человек, определил меня в детский дом. В 1943 г. мне было 13 лет, я находился в детдоме под г. Буй Ярославской области. На мое счастье у меня оказался неплохой слух, однажды приехали военные и, проверив музыкальный слух, выбрали ребят в духовой оркестр, в том числе и меня, научили играть на духовых инструментах. Осенью 1943 г. в составе учебного полка попали на Брянский фронт, только разгрузились, пришел начальник штаба, увидев ребят, сказал: «Зачем набрали сосунков, отправьте в Суворовское училище в Калинин». Но в училище нас не приняли, вернулись в свою часть, стали ходить из части в школу в г. Буй, были в форме, с погонами. На базе учебного полка организовался офицерский полк летом 1944 г., при котором находился наш музвзвод, работали также в подсобном хозяйстве. Играли в оркестре. Каждый день нужно было играть марш на барабане во время развода караула. 8 мая узнали о победе, дневальный услышал по радио, все выбежали, кричали: «Победа», до утра не спали. Утром оркестр направили в город Буй, устроили танцы, звучала праздничная музыка. Ликование великое было».

 

 

Ремизов Николай Яковлевич (р. 1932) - заведующий лабораториями кафедры автомобильных дорог, заместитель декана по общим вопросам экономического факультета в 1989 – 2000 гг.

Воспоминания: «Родился в 1932 г. с. Русская Гвоздевка (бывшее с. Панское)  Раймонского (бывшего Семилукского) района Воронежской области. Родителей лишился в раннем возрасте. Мать умерла в 1933 г., отец в 1942 г. Мы, три брата, жили у нашей бабушки по материнской линии Перуновой Анны Терентьевны. В конце июня 1942 г. вместе с односельчанами, братьями и бабушкой Перуновой Анной Терентьевной был захвачен немцами, отправлен десятилетним под Воронеж на станцию Курбатово в пересыльный лагерь. Нас травили собаками, морили голодом и холодом. Здесь были и военнопленные, и жители сел, взрослые и дети. Три недели были под охраной, затем погрузили в товарняк, везли несколько дней, вагоны были битком набиты. Разгрузили в Белгородской области в железнодорожном узле Валуйки, в деревне Новоселовка был создан лагерь. За малейшую провинность полицаи и немцы наказывали: травили собаками, сажали в машину-душегубку, герметически закрытую, куда шли выхлопные газы, через некоторое время вытаскивали трупы. Если провинился один, то сажали всю семью. Однажды мой брат провинился, бегал, нас всех: сестру,  трех братьев и бабушку посадили в душегубку. Нас спасла бабушка, она велела нам снять рубашки, намочить их мочой и дышать через них. Так мы выжили. Страшное испытание прошел мой брат Павел. Его, как и других, немцы поставили к специально сколоченному щиту и тренировались стрелять, не попадая в живые мишени, стреляли вокруг. Мы все находились рядом и видели это. После 5 – 6 выстрелов, брат упал. Мы подбежали к нему, он не мог говорить, темно-русые волосы стали белее полотна.  Мы его забрали, отнесли на свое место, он пришел в себя. В январе-феврале 1943 г. была сортировка в лагере, всех  мальчиков 9-10 лет отбирали для отправки  на работы Германию, но отправить не успели. В начале марта 1943 г. нас освободили наши войска. Бабушка договорилась с начальником санитарного поезда, чтобы нас довезли до Воронежа,  мы ухаживали в поезде за ранеными.

Так мы вернулись в свое родное Панское, но дом наш был разрушен, жили с бабушкой в подвале. Она как могла, спасала нас от голода. Посылала просить  подаяния по деревням, где не было немцев, кто давал кусок хлеба, кто собаками травил. Принесенное бабушка делила на четыре части, себе оставляла самую маленькую часть.

Бабушка у нас была боевая. Еще в 1905 г., когда ее мужа сослали за участие в революционных событиях на север Томской области, она пешком дошла и нашла мужа, была с ним рядом, поддерживая его. В 1937 г. он по доносу был арестован, просидел 10 лет, освободился без права выезда, и снова рядом с ним была бабушка. Вскоре он умер, реабилитирован в 1954 г.

В декабре 1943 г. к бабушке пришел председатель колхоза с двумя женщинами из местных органов власти и сказали: «Баба Анюта, забираем внуков твоих, круглых сирот, старшего Ивана отправим в училище в Воронеж, меня и Павла – в детский дом». Бабушка плакала, но ей сказали, что советская власть детей не бросит, выведет в люди. Так оно и было, мы все трое выучились, жили и работали достойно. В военные годы на всей территории СССР было около 900 тысяч сирот, создавали на освобожденных территориях целую систему учреждений для сирот: детдома, суворовские и нахимовские училища для детей погибших офицеров, ФЗО, ремесленные училища, военно-музыкальные школы, я попал в Воронежскую военную музыкальную школу воспитанников Советской Армии. Павла отправили на шахту учеником под Тулу. Тогда  все делали для детей. А сейчас миллионы бездомных, беспризорных, никому ненужных детей. 

Когда брат работал,  он помогал бабушке, посылал денег, и я, когда учился, от стипендии посылал по 3 рубря, наша помощь поддерживала бабушку. Она умерла в 84 года, в родном селе похоронена, мы, родные, поставили большой мраморный белый памятник в память нашей матери и бабушки, столько раз спасавших нас в войну.

4,5 года (с августа 1947 по 7 февраля 1952 г.) – воспитанник Советской Армии. Служба в армии с 1952 по 1983 г. Общий стаж службы в армии 30 лет и 11 месяцев, из них 19 лет в Сибири.

После увольнения из армии был приглашен на работу на завод «Электроприбор». На заводе работал с 4 мая 1983 г. по 29 мая 1992 г. Работал ответственным секретарем заводского общества «Знание» и заведующим кабинетом экономического образования завода. В октябре 1992 г. был принят на работу во Владимирский политехнический институт. Занимал должности заведующего лабораториями кафедры автомобильных дорог и заместителя декана экономического факультета по общим вопросам. В мае 2000 г. уволился по собственному желанию. Награды: Орден III степени «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР». В числе 15 медалей «Ветеран воинской службы», две иностранные медали ГДР и Венгрии. 16-я медаль «Непокоренные» (малолетним узникам фашизма) вручена 20 июня 2008 г., полковник в отставке, инвалид II группы». (Пережившие ад фашистской неволи. Книга памяти жителей Владимир-  ской области, бывших узников фашизма / Авт.-сост.: А.Д. Рябов, З.П. Радченко, Е.С. Носова. – Владимир: Изд-во Владим. гос. ун-та, 2010. – С.357-359)

 

Сосновая (Евтова) Клавдия Ивановна (р. 1928) – диспетчер учебного управления ВПИ в 1977 – 1993 гг.

В период блокады Ленинграда подростком работала в госпиталях, участвовала в коллективе художественной самодеятельности, выступавшем перед бойцами. Награждена медалью «За оборону Ленинграда» (1943). В настоящее время на пенсии.

Из публикации: «Когда началась война К.И. Сосновой было всего 12 лет. Школа в Кронштадте, где она училась, была переоборудована в госпиталь. Фашисты с первого дня войны каждый день бомбили и обстреливали город – огневой щит Ленинграда, но город жил, дети и учились, и работали вместе со взрослыми. Ухаживали в госпиталях за ранеными, кормили их, писали письма, убирали в палатах, стирали бинты. Научились тушить «зажигалки» и вечерами дежурили в парадных и на крышах домов. А после обстрелов разбирали завалы. Ученики были закреплены за детскими садами и во время бомбежек бежали туда, брали ребятишек и несли их в укрытие. Подростков никто и ни к чему не обязывал. Они сами находили эти обязанности, и не было им конца и края. При доме пионеров балетмейстер А.Г. Ефремова организовала тогда хореографическую студию, где стала заниматься и К.И. Сосновая. Коллектив выступал с концертами в воинских частях, на кораблях, в госпиталях и даже после прорыва блокады участвовал в олимпиаде художественной самодеятельности в Ленинграде в 1943 г. За успехи в художественной самодеятельности в дни войны Военный совет Краснознаменного Балтийского флота наградил группу детей, в том числе и К.И. Сосновую, Почетной грамотой.

В памяти Клавдии Ивановны осталась зима 1942 г.: «Казалось, голод и холод не только лишили физических сил, но и парализовали волю. Страшной была первая блокадная зима. Город стоял пустой и мертвый – исчезли воробьи, собаки, кошки, много было крыс и ворон. Холод и голод были везде – дома, в школе, на улице. С приближением весеннего тепла взрослые и дети вывозили замерзшие нечистоты на лошадях за город, так город был спасен от эпидемии. Летом 1942 г. все старшеклассники работали на огородах в совхозе. Выращенные овощи отправляли раненым в госпитали и детям. 30 ноября 1943 г. в школе N423 Кронштадта К.И. Сосновой в числе других подростков вручили медаль «За оборону Ленинграда».

В поведении некоторых молодых людей прослеживается негативное отношение к старшему поколению. Будто они обуза, требующая постоянного внимания. Как можно? Ведь они отстояли жизнь и свободу нашего народа. В их сердцах теплится память о страшных событиях войны. Они выжили для того, чтобы смогли жить мы». (Трифонова О. Девочка из Кронштадта//Вести ВлГУ. – 2001. – 25 апр.).

 

Детство Нины Ивановны Ермак тоже связано с войной:  «Начало войны застало мою семью (отец – кадровый командир Красной Армии) на западе Белоруссии. Уже в полдень 22 июня наш военный городок бомбили. Мне тогда было 10 лет. А на следующий день все семьи командиров были эвакуированы в тыл. Везли нас в машинах, крытых брезентом, над шоссе кружили немецкие самолеты. Казалось, они преследовали и нещадно бомбили одну нашу машину. У курсанта-водителя не выдержали нервы, и он увел машину по бездорожью в лес – единственное наше спасение. И вот, наконец, родительская земля – Воронеж. По заданию военкомата – все на уборку урожая. Все – это преподаватели Воронежского сельхозинститута, жены офицеров, их дети. Взрослые вяжут снопы, дети обрабатывают солому. Небо над полями постоянно разрезают вражеские самолеты – прячем головы в стога. Немцы сбрасывают листовки «Убирайте чище, придем – хлеб печь будем».

Осенью возвращаемся в областной центр, напичканный военными предприятиями, а потому постоянные авиационные налеты. До конца уроков прячемся в школьном бомбоубежище. Тетка, пожалев нас, увозит к себе. Здесь, недалеко от Воронежа, в лесу знаменитый бобровый заповедник, где мы проводим всю зиму: вяжем двупалые рукавицы, вышиваем кисеты и отправляем подарки на фронт.

Летом 1942 г. в Воронеж из неизвестности появляется отец вместе со своей воинской частью. После отступления с западной границы он воевал под Москвой – было не до писем. Немцы этим в июле подошли к Воронежу, и мы срочно эвакуировались вместе с частью отца. Мать поступила на военную службу, а для меня с этого времени начались фронтовые дороги. Вся моя война прошла в 12 – 20 километрах от линии фронта, а домом стала машина «летучка-техпомощь». Отец командовал отдельной эвакоремонтной ротой, чинившей отечественную и трофейную технику, мать была военфельдшером в части, а мне чем только не приходилось заниматься! На войне ведь не только воюют – и варят пищу, и стирают солдатам белье, бесконечные рулоны медицинских бинтов скручивали детские наши руки.

Польскую границу пересекли ночью (меня провезли «зайцем» за ящиками с боеприпасами). Слышали рассказы о зверствах фашистов в концлагере Освенцим, видели толпы освобожденных узников, видели санпропускники в школах и опустевших зданиях, где можно помыться, прожарить одежду, получить необходимую медпомощь, вонючее зеленое мыло, тяжелые кирзовые сапоги… И дороги, дороги… Потоки людей, говорящих на английском, французском, польском, чешском языках. И общий, почти родной для всех, язык – русский.

Иногда меня спрашивают, сколько же можно рассказывать о войне? По-моему, столько, насколько долго будет жить память. И если наше поколение (да простит меня молодежь) непримиримо к нынешнему потребительству, лености, то это от того, что сегодняшнюю жизнь мы оцениваем по высшим меркам того жестокого времени, когда мы взрослели за один день».

 

Петр Андреевич Андреев, профессор, ректор ВПИ в 1970-87 гг., под его руководством работали многие ветераны вуза. Его детство опалено войной в оккупации в Новгородской области, юность прошла у заводского станка, как и у многих его сверстников, работавших для фронта.

Из воспоминаний: «Родился в семье крестьянина села Морохово Холмского района Новгородской области. В 1941 г. окончил 7 классов Мороховской школы. С августа 1941 г. по январь 1942 г. вместе с матерью находился на оккупированной немцами территории. «1 августа 1941 года увидел Петр Анд­реев, что такое война, в этот день его родная деревня Морохово, что в Новго­родской области, была оккупирована немецкими войсками. Бросив хозяйство, открытый дом, мама, Петр и двухлетняя сестренка вместе с односельчанами по­кинули деревню. Трое суток провели они в лесном овраге. Первые месяцы войны были самыми тяжелыми: ни крова, ни хлеба. По приказу Сталина перегонялся скот, чтобы ничего не оставлять фашис­там, поэтому весь урожай был вытоптан. Люди были в растерянности, Красная Армия отступала. Сдавшихся в плен и попавших в окружение сгоняли в район­ный центр, старинный город Холм, в 10 км от их деревни.

Кое-как перезимовали, спасала прихваченная впопыхах скотина, остатки сена. Бомбежки были по­чти ежедневные. 17 января 1942 г. в деревню вошли партизаны. За все время оккупации это была первая радостная весточка. По­явилась надежда, что «наши» близко. И действительно, через 2 дня появились части регулярной армии. Деревня была освобождена, а районный центр, важный стратегический объект, освободили только через год. От­туда в деревенский медпункт до­ставляли раненых бойцов, которых мороховцы лечили по домам. Тяжелораненых деревенские мальчишки отправля­ли в ближайший госпиталь за 50 километров. Это было очень опасно, так как дороги нахо­дились под постоянным контролем не­мецкой авиации.

В июне 42-го поступил приказ об эвакуации гражданских лиц с линии фрон­та. Семья Андреевых осталась с военными. Вскоре мать скончалась, сестрен­ку приютили близкие, а Петра вместе с группой подростков отправили в Си­бирь. Целый месяц добиралась «теп­лушка» до Барнаула. Подросткам 14 – 16 лет выдавали по 500 граммов хлеба, ложку са­хара. Многие по прибытии поезда ока­зались без присмотра, предоставлен­ными сами себе. Петр не остался без присмотра, его определили в школу ФЗО при одном из эвакуированных ленинг­радских заводов. Конечно, никакой нормальной учебы там не было. Выдали форму и поставили на рабочее место осваивать профессию слесаря. Потом началась работа в смене по 12 часов, практически без выходных. Выполняли и фронтовые задания, не уходя с рабочего места несколько дней. Здания были только что построенными, без отопления, руки примерзали к металлу. Но и в тех тяжелых днях было место радости. Самая большая – сводки об освобождении городов, победах нашей армии. На заводе Петр Андреев был принят в комсомол, потом стал комсоргом цеха, членом комитета комсомола завода. Был бригадиром комсомольско-молодежной бригады, награжден медалью «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны 1941 – 1945 гг.».

Сейчас молодым трудно понять цену и силу этих ступеней, но тогда «вера в идею, в партию, в победу и несокрушимость страны придавала людям силы, помогала выжить и побеждать. Никто не ныл, не жаловался, все были равны перед лицом войны и смерти.

И вот, наконец, 9 мая 1945 г. В 7 утра заводской гудок, как обычно, позвал на смену. Но на улице было странное дви­жение. И тут узнали – Победа! Радости не было конца. В цехе все собрались на митинг, никто не работал, а люди от сча­стья не могли сдержать слез. Вот и на­ступил день, которого так долго ждали, который приближал каждый и на фрон­те, и в тылу».

 

Пиляк Ирина Александровна награждена медалью «Ветеран труда», юбилейной медалью «За доблестный труд». Писала и редактировала работы по химии, создавала первые лаборатории. Около 45 лет проработала в институте на химико –  технологическом  факультете.

В настоящее время на пенсии. Из воспоминаний И.А. Пиляк: «21 июня 1941 года был выпускной вечер в школе. На второй день планировали поездку на пароходе по Рыбинскому  водохранилищу. И в этот день около 11 утра Вячеслав Михайлович Молотов объявил о войне. Скоро все ребята ушли на фронт. Училась в Государственном педагогическом институте им. Ушинского в городе Ярославле. Первые 2 года жили на частных квартирах, так как корпус химического факультета и общежитие были заняты военными. Условия жизни были трудные. Прожить можно было, если из дома удавалось привезти продукты (картошку). В это время я жила в городе Рыбинске, это в 90 км от Ярославля. Проезд на поезде был возможен только с командировочным удостоверением, которого не было. Приходилось ездить на площадке между вагонами. Часто жили без электричества. Свет выключали, так как Ярославль постоянно бомбили. Немцы пытались попасть в железнодорожный мост через Волгу, который связывал с Сибирью. Разбомбили мельницу около моста, табачную фабрику, жилые дома, мостовые, но в мост так и не попали. Студенты работали на торфоразработках, дежурили в госпитале (стирали бинты, мыли после лекарств посуду, читали раненым), вытаскивали бревна из воды, работали на лесозаготовках.

 

Профессор автотранспортного факультета Виктор Валентинович Эфрос вспоминает о своем военном детстве: «Война для меня началась. Как и для всех 22 июня 1941 года. Я находился в Шатуре. Начались как раз летние каникулы и из Москвы нас, детей, отправила на лето в Шатуру. Там жили наши родственники. Первое воспоминание – воскресенье, 22 июня, прекрасный, летний солнечный день. Все гуляют. На главной площади Шатуры в кинотеатре идет фильм «Если завтра война». И в это время идет сообщение Молотова о том, что началась война. Сейчас глядя в тот день должен сказать, что было ощущение праздника. По-настоящему еще никто не понимал, что же началось. Все считали, что война будет на территории врага, так нам говорили по радио и в газетах, армия наша готова к войне. Какая-то маленькая Германия напала на громадный Советский Союз… Мы ее быстренько поставим на место. Так мы воспринимали это сообщение. Но все изменилось очень быстро. Нас, детей быстро увезли из Шатуры обратно в Москву. И вскоре нашу семью из Москвы эвакуировали в Ленинград, в связи с тем, что мой отец занимался авиационными и танковыми двигателями из ЦИАМа (Центрального института авиамоторостроения) был переведен на Кировский завод. И нас увезли прямо под бомбежку. Ведь Ленинград бомбили сразу. Мы прожили в Ленинграде около двух недель, и потом нас погрузили в «телячьи» вагоны, эшелонами вместе с оборудованием отправили в Свердловск. Тогда это был центр по производству танкового и артиллерийского вооружения. И всю войну я прожил в Свердловске, учился в школе.

Смотрите, была война, тяжелейшее время, что такое голод мы познали на себе. Для нас самым большим праздником был момент, когда после третьего урока разносили так называемый школьный завтрак: четвертинка  черного хлеба, посыпанная недообработанным сахаром коричневатого цвета, цвета клопиной спинки, как мы говорили. Полчайной ложечки сахара на четвертушку хлеба – это была радость необыкновенная. Мы ее ждали с вечера.

Дома выручала картошка. Ее выращивали на четырех сотках своего огородика. Это была моя забота. Я вскапывал участок, сажал, окучивал, убирал. И так – всю войну. Когда в сентябре 1941 года ввели карточки, мы не понимали, что это такое. И когда через пять дней я их потерял, то семья едва не осталась на целый месяц без продуктов. Правда, тогда нам пошли навстречу и выдали дубликат. А в последующие годы были поездки по деревням, где обменивали какие-то вещи на продукты. А нормы карточные помнятся до сих пор, хотя прошло больше полувека. Я помню, сколько полагалось масла, хлеба, сахара на месяц школьнику, сколько иждивенцу, сколько работающему. Школьнику, например, полагалось 400 гр. Хлеба в день, килограмм сахара на месяц и полкилограмма, по-моему, масла на месяц.

Но и здесь, в глубоком тылу, чувствовалось, что идет война. И мы, подростки, это отчетливо понимали, в какой беде страна находится. Мы ежедневно следили по карте, как меняется линия фронта, переживали, радовались, спорили. И помню, какой восторг у нас был, когда узнали о завершении битвы под Сталинградом».

 

Ветераны вуза – ветераны Великой Отечественной войны. – Владимир: ВлГУ, 2010. – С.70-84

Наверх